Этим летом Кристофер Нолан разбудил Гомера и снял, пожалуй, главный фильм своей жизни, свою личную «Одиссею».
О ней уже сказали многие — и кинокритики, и зрители, и актёры. Кто-то считал бюджет, кто-то обсуждал каст, кто-то ругал, кто-то хвалил. И немудрено: во-первых, топовый режиссёр, во-вторых, великое произведение.
Я смотрела эту картину и как простой зритель — с большим восторгом, надо сказать, — и как аналитик, с благоговением перед Мастером, который рассказал историю возвращения домой именно так, как он это сделал.
Конечно, тема возвращения — одна из четырёх вечных, по Борхесу. Он писал, что всех историй на свете четыре: осада города, возвращение домой, поиск(скитания) и самоубийство бога. Две из них Гомер и рассказал.
И Нолан к этой теме обращается постоянно. Об «Интерстелларе» я уже писала в этой рубрике: там Купер летит через галактики и время, чтобы вернуться к дочери. «Дюнкерк» — про эвакацию военных домой. «Начало» — про человека, который рвётся к детям и не может отличить реальность от морока. Даже трилогия о Бэтмене, если приглядеться, о возвращении к себе.
Одиссей может вернуться, но не возвращается. Почему? Прошёл ли он своё великое делание?
В прошлый раз, разбирая путь Дейенерис, я закончила на том, что соединение с Тенью оставляет тебя собой, а слияние растворяет. Дейенерис прервала свое великое делание и не прошла его. Но я тогда не договорила самого важного — что бывает, когда соединение всё-таки происходит. «Одиссея» Нолана оказалась ровно про это, и потому мне кажется правильным озвучить вторую половину той мысли.
Соединение с Тенью принято подавать как награду: признал в себе тёмное — стал целостным и зрелым. Формулировка приятная, но в ней пропущена цена. А цена есть и она не метафорическая.
Почему Тень вообще не признают? Многие думают, что смотреть на своё тёмное Я страшно и больно.
Но, как оказывается, боль тут не главное препятствие,потому что боль человек переносит неплохо. Труднее другое: честное признание немедленно требует поступка, ведь пока я не знаю, что сделал, я ничего не должен. Как только знаю — должен, и не абстрактно, а в реальном мире, где есть привычный порядок жизни. Психика считывает потенциальную угрозу быстро и принимает меры заранее.
Вытеснение обычно представляют как забывание неприятного эпизода. Работает оно грубее. Изымается способность двигаться в ту сторону, а сам эпизод может и остаться где-то на краю, просто к нему нельзя подойти. Человек остаётся дееспособным и совершенно неподвижным одновременно.
Нолан показывает это буквально. Из десяти лет пути семь Одиссей проводит на острове у Калипсо, и держит она его не силой и не красотой. Она поит его лотосом.
У Гомера лотос ели спутники Одиссея, случайно попавшие к лотофагам, и переставали помнить дорогу домой; здесь эта деталь забрана у проходного эпизода и сделана условием сделки.
Пока Одиссей не помнит, ему некуда плыть. Нет Итаки, нет жены, нет горящего города, нет сына. Остров даёт то, о чём мы все иногда просим, — чтобы не болело, — и берёт за это плату. Он бессмертен и невредим, и он не двигается с места. Из психики, из которой вынули невыносимое, вынута заодно и причина куда-то идти.
Греки понимали это лучше нас. Истину они называли ἀλήθεια, буквально «не-забвение», отрицание Леты, реки, из которой пьют, чтобы не помнить. Правда была для них тем, что перестают забывать.
Лотос перестаёт действовать раньше, чем возвращается память. Калипсо видит, что Одиссей мучается, и мучается, не понимая чем. Так вытесненное и возвращается: сначала приходит тяжесть на сердце, беспричинная тоска или бессонница, и только потом, много позже, к этой тяжести находится причина.
Но если вытесненное надёжно спрятано, что заставляет его вспоминать? Откуда берётся сила, тянущая обратно к тому, от чего он так дорого откупился?
Богов в фильме нет. У Гомера небо густо населено, там спорят и мстят, Посейдон гоняет Одиссея по морям за ослеплённого сына. Здесь же никто не гневается и никто не помогает. Кроме одной.
Афина идёт с Одиссеем всю дорогу, является ему, говорит с ним, и зритель принимает это как должное, потому что так и в поэме: она его покровительница. А ближе к финалу фильма, рассказывая жене о том, что было в Трое, Одиссей доходит до храма, где его люди обезглавили жрицу. Статуя богини рухнула в тот же миг. И у жрицы то самое лицо, которое десять лет шло с ним рядом и называлось Афиной.
Кто она, режиссёр не объясняет. Может быть, богиня, принявшая облик убитой. Может быть, память. Может быть, та часть Одиссея, которая одна понимает, чего стоила его хитрость. Двери оставлены открытыми, и правильно, потому что изнутри проекция неотличима от явления.
Проекция — механизм обыкновенный. Психика не умеет хранить то, что Эго отказывается признать своим, и непризнанное возвращается снаружи, надев форму, на которую человек ещё способен смотреть. Одиссей не может смотреть на себя в том храме. То, что он там сделал, приходит к нему в единственном облике, который можно вынести.
Домой его ведёт не покровительство и не тоска по жене. Его ведёт вина, переодетая в святое. Вина, названная своим именем, обычно парализует; переодетая в проводника, она впервые начинает на человека. Психика умеет не только прятать невыносимое, но и упаковывать его так, чтобы с ним можно было жить и даже двигаться.
Вина гонит человека к правде и она же способна его уничтожить по дороге. Тот, кто идёт к своей Тени в одиночку, обычно доходит до середины и разворачивается, а если доходит до конца, то не выдерживает увиденного. Нужно что-то с другой стороны, что удерживает.
В «Интерстелларе» Нолан расщепил внутреннюю женскую фигуру Купера надвое, на Брэнд и Мёрф. Здесь он делает то же самое, только жёстче. Одна половина — та, перед кем герой виноват, она не даёт забыть. Вторая — та, кто держит нить. Двадцать лет Пенелопа ткёт саван и каждую ночь распускает сотканное за день, чтобы работа не закончилась, потому что с последним стежком придётся выбрать нового мужа. Она в буквальном смысле держит нить и не даёт ей оборваться.
Я уже писала в этой рубрике про ниточки — про гирлянду Джойс Байерс, про песню Кейт Буш, про кулон, которые не дают человеку раствориться в собственной Изнанке. И про то, как у Дейенерис они рвутся одна за другой, пока на освободившееся место не входит архетип. У Одиссея нить не обрывается ни разу. Сам он об этом не знает, он на другом конце моря, без памяти. Но нить держат за него. В этом, по-моему, и вся разница между двумя историями: вернуться удаётся тому, кого не отпустили.
Момент, ради которого всё затевалось, совсем не эффектный. Одиссей рассказывает Пенелопе про Трою. Осознание, оставшееся внутри головы, обычно неполное, потому что внутри головы с ним ещё можно договориться и переставить акценты. Названное вслух другому человеку уже необратимо. Признание требует свидетеля, и свидетелем должен быть тот, кому есть что терять от услышанного. Одиссей называет своё тёмное своим перед единственным человеком, ради которого возвращался, и рискует при этом всем.
А счёт к этому времени уже выписан.
Любая наша роль держится на версии себя, из которой Тень аккуратно вынута. Царь, руководитель, отец, порядочный человек — всё это собрано вокруг определённого рассказа о том, кто мы такие. Когда вытесненное возвращается и признаётся своим, рассказ перестаёт сходиться. Причём окружающие обычно ничего не замечают: никто не разоблачает Одиссея, город готов принять его обратно, сын и жена ждали его двадцать лет. Просто он больше не может быть тем, кем он был.
Поэтому он и не остаётся царём. Его царство стояло на человеке, который выиграл войну. Теперь он знает, чем он её выиграл — обманом и вырезанным городом. Сесть обратно на этот трон означало бы снова начать забывать.
Тут очень легко перепутать расплату с самонаказанием, а путают их постоянно. Самонаказание дёшево и бесплодно: человек изводит себя годами, ничего при этом не меняя, и это тоже способ не смотреть, просто с другой стороны. Страдание неплохо заменяет действие и хорошо успокаивает совесть. Расплата всегда конкретна и всегда чего-то стоит в реальном мире. Одиссей себя не разрушает. Он отдаёт царство сыну, садится на корбаль с Пенелопой и уплывает на запад, на поиски мёртвых, а по сути в изгнание, которое назначил себе сам.
У Гомера ничего этого нет и близко: там Афина мирит враждующих, а Одиссей остаётся царём и правит счастливо до конца дней. Двадцать четвёртую книгу Нолан вырезал целиком, и этот отказ от счастливого конца, по-моему, и делает фильм таким, какой он есть.
Мы привыкли думать, что индивидуация — это дорога к себе прежнему, к какому-то подлинному ядру, засыпанному трухой дней и теперь откапываемому. Отсюда живучая надежда, что в конце пути тебя ждёт твой дом и твоя настоящая жизнь, где всё встанет как было, только честнее. «Одиссея» Нолана довольно безжалостно объясняет, что это не так.
Индивидуация ничего не восстанавливает, она меняет, и меняет необратимо, поэтому прежнее место после неё оказывается мало. Возвращение к себе очень часто выглядит как уход — с должности, из роли, которые держались на той версии тебя, которой больше нет.
Я начала с вопроса, прошёл ли Одиссей своё великое делание. Думаю, прошёл — только выглядит это совсем не так, как принято обещать. Не венцом и не наградой за смелость. Он доплыл, назвал вслух то, что двадцать лет носил в себе, и потерял на этом царство.
Соединение с Тенью наград не выдаёт. Оно выдаёт счёт.
Но если вам повезло, если в море страданий, штормов и бурь вы нашли такого человека, как Пенелопа, то знайте: дорогу домой вы всегда найдёте.
p.s. Нолан снял самый дорогой фильм своей карьеры, целиком на плёнку IMAX, с флотилиями, штормами, настоящим конем, реконструкцией древних музыкальных инструментов и разрушением Трои, — чтобы закончить всё это двумя людьми в лодке, уходящей в закат. Режиссёр, тридцать лет строивший из времени и пространства механизмы невиданной сложности, пришёл к самой простой мысли на свете. Дом — не место, куда возвращаются. Дом — это тот, кто ждёт.
Кажется, что это хорошее завершение прекрасной истории.
Использованная литература:
Гомер. Одиссея / Гомер ; перевод с древнегреческого В. А. Жуковского. — Москва : Наука, 2000.
Одиссея [Видеозапись] / реж. К. Нолан ; сценарий К. Нолан ; прод. Э. Томас, К. Нолан. — США ; Великобритания : Universal Pictures : Syncopy, 2026.
Франц, М.-Л. фон. Алхимия. Введение в символизм и психологию / М.-Л. фон Франц. — Санкт-Петербург : Б. С. К., 1997.
Эдингер, Э. Ф. Эго и архетип / Э. Ф. Эдингер. — Москва : Касталия, 2015. — 344 с.
Юнг, К. Г. Отношения между Я и бессознательным / К. Г. Юнг. — Москва : Академический проект, 2009. — 188 с.
Юнг, К. Г. Эон: Исследования о символике самости / К. Г. Юнг ; перевод с немецкого М. А. Собуцкого. — Москва : Трикста, 2013. — 340 с.